Сейчас уже нет нужды торопить события, говорю я себе.

Ее тело для меня не секрет. Все началось у нас шиворот-навыворот, и плоть была вначале: ныне требуется время, чтобы добраться до той самой трудной ступени, которую некоторые зовут любовью.

Но она, конечно же, не знает, что мы уже настолько знакомы. Ветер швыряет снег нам в лица, и почему-то эти холодные уколы будят мою совесть. Я знаю, что я должен сказать.

Я должен уничтожить свое несправедливое преимущество.

Я говорю ей:

- Когда меня захватили на той неделе, Хелен, у меня дома была девушка.

- Ну и зачем об этом говорить сейчас?

- Надо, Хелен. Это была ты.

Она останавливается. Она поворачивается ко мне. Мимо спешат люди. Ее лицо побелело, на скулах пылают багровые пятна.

- Это не смешно, Чарлз.

- И не должно быть, Хелен. Ты оставалась со мной с вечера вторника до раннего утра пятницы.

- И как ты это узнал?

- Узнал. Вот так. Память осталась. Что-то остается, Хелен. Я видел тебя целиком.

- Перестань, Чарлз.

- Нам было хорошо вдвоем, Хелен, - говорю я. - Мы, наверно, порадовали наших Пассажиров, так мы были хороши. Увидеть тебя снова - все равно, что очнуться от сна, понять, что он явь, что девушка...

- Нет!

- Давай пойдем к тебе и начнем все с самого начала.

Она произносит:

- Ты намеренно гнусен, не знаю зачем, но не надо портить все сразу. Была я с тобой или нет - ты не можешь этого знать, и если даже была, то тебе лучше всего заткнуться и...

- У тебя родимое пятно величиной с монету, - говорю я, - дюйма на три ниже левой груди.

Она всхлипывает и бросается на меня, прямо на улице.

Длинные серебристые ногти едва не впиваются в мои щеки.